наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
Только у нас


Елизавета Блюмина: «Музыка – это наша жизнь, музыка – это наша религия, музыка – это наш общий язык»

Берлинская пианистка, художественная руководительница Фестиваля камерной музыки в Гамбурге, известная пропагандистка творчества композитора Мечислава Вайнберга, а с некоторых пор ещё и художница Елизавета Блюмина рассказывает «РГ/РБ» о своей жизни.
 


– Ваша мама – Мара Медник – также знаменитая пианистка. Каким был её путь в музыку?

– Моя мама – действительно знаменитая пианистка, и она была в своё время настоящим вундеркиндом. Начала играть на фортепиано сама. В два года, еле-еле доставая до пианино, уже пыталась аккомпанировать своему дяде. И при том, что дело происходило после войны, и у её отца, моего деда, всю семью истребили нацисты, моя бабушка говорила: «Ты не сможешь быть музыкантом без немецкого языка. Учи немецкий». И моя мама, уже приехав позже в Германию, знала немецкий достаточно хорошо. Она действительно фанатик музыки, и до сих пор занимается музыкой каждый день. В Ленинградской консерватории она была профессором, и приехав в Гамбург, получила фактически такое же профессорское место, где проработала 15 лет.

Вообще в России я известна не как Елизавета Блюмина. Может быть, сейчас стало чуть лучше – всё-таки каждый год я выступаю в Санкт-Петербургской филармонии. Но раньше я была скорее только дочка Мары Медник, потому что во всех оркестрах, в оркестре Валерия Гергиева, в оркестре Юрия Темирканова, до сих много её студентов, с которыми она действительно очень много работала и занималась. Внешне я похожа на своего папу. Он не был музыкантом, а сделал прекрасную карьеру, как инженер – строил космические корабли и самолёты. Но преданность к музыке я всё-таки унаследовала от мамы.

– Были ли у вас в детстве шансы не связать свою жизнь с музыкой или всё было предопределено?

– Безусловно, у меня были шансы стать не музыкантом, а связать свою жизнь с балетом. Я танцевала гораздо больше, чем сидела за роялем, и даже была принята в Вагановское училище. Но, когда я уже училась в музыкальной спецшколе, куда я попала в семь лет, мне сделали рентген руки и сказали: «Ты будешь высокой – метр семьдесят шесть или семьдесят семь. Карьера балерины тебе не светит и поднять тебя никто никакой танцор не сможет. Иди-ка ты обратно, девочка, и занимайся музыкой». Кстати, 176 сантиметров – сейчас действительно мой рост. На этом моя карьера балерины оборвалась, хотя танцевала я лет до 14. В свои пять лет пианисткой я становиться не хотела – одержимости сидеть часами за фортепиано, как у мамы, у меня тогда не было. Но я мечтала быть на сцене: в качестве модели, певицы, в качестве балерины или музыканта.

Когда мне было четыре года, мама сказала, что я прекрасно пою и у меня абсолютный слух. Она повела меня к самому известному педагогу – ученице Генриха Нейгауза, Елене Соломоновне Гугель. Мы ехали каждый раз по полтора часа в переполненных автобусах, потом топали на пятый этаж без лифта… Меня всё раздражало, и в основном я сидела под роялем, а не за роялем. По-настоящему заниматься я начала лет в пять, хотя Гугель не разделяла ажиотажа моей мамы. «Эти малюсенькие ручки не будут играть», – говорила она маме. А позже повторяла мне: «Что ты лезешь, как коза через забор?»

Однако в 7 лет я успешно поступила в специальную музыкальную школу, и стало ясно: я буду музыкантом. «Козы» и «маленькие ручки» оставались примерно до того времени, пока я вдруг, лет в двенадцать, не сыграла «Кампанеллу» Паганини – сложную пьесу, причём сыграла её на экзамене, при комиссии из консерватории, и вдруг оказалась, что я – виртуоз. Получив «пятёрку» тогда, я поняла, что всё, пути обратно нет, буду пианисткой.

– Имеют ли ваши дети отношение к музыке?

– Конечно. Я всегда очень удивляюсь, спрашивая коллег-музыкантов, играют ли их дети на музыкальных инструментах, и получая ответ: «Слава богу, нет!» Я совершенно не понимаю такого ответа. Считаю, что музыка – это наша жизнь, музыка – это наша религия, музыка – это наш общий язык. Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что без музыки существовать вообще невозможно, и это, естественно, переняли и мои дети. Но старший сын, при всём его музыкальном таланте и занятиях в течение десяти лет, он играет на скрипке, а также при умении прекрасно играть джаз на фортепиано, всё-таки пошёл учиться на юридический факультет. А младший сын нашёл свой инструмент – фагот, которым он занимается в такой же специальной музыкальной школе, как когда-то я, но только в Берлине.

– Как появился и чем занимается «Ансамбль Блюминой»?

– В 2008 году я познакомилась с замечательным музыкантом – главным солистом Государственной оперы Берлина, профессором по классу фагота Матиасом Байером (Mathias Baier). Мы познакомились совершенно случайно, далее он меня пригласил на пару концертов, и мы стали вместе играть. Именно у него зародилась эта идея – создать трио «Ансамбль Блюминой». Мы нашли чудесного эстонского гобоиста – Калева Кулиуса, записали диск, который сразу выиграл самую престижную музыкальную премию в Германии – Echo Сlassic Preis.

– Вы занимаетесь «возвращением» малоизвестных имён – композиторов, чьи работы знакомы лишь узкому кругу знатоков. Как вы к этому пришли, зачем вам это и чего вам удалось добиться за это время?

– Я считаюсь «адвокатом» забытых или малоизвестных композиторов. Наверное, самым важным композитором моей жизни, которым я занимаюсь уже с того времени, как была студенткой, более 20 лет – это Мечислав Вайнберг (Mieczysław Wеinberg). Открыла я его совершенно случайно, при том, что на самом деле в начале вообще не хотела его играть. Если ты студент, ты играешь Брамса, Бетховена, Баха, нужно учить большую программу… Но позже, получив приглашение с баварского радио, начала записывать все фортепианные произведения Вайнберга. Я влюбилась в эту музыку и поняла: это моё. Вайнберг был тогда совершенно неизвестен, его нигде не хотели исполнять. Потом я стала исполнять его действительно на каждом концерте, говорить о нём, рассказывать в интервью. В 2013-м я посвятила ему свой гамбургский фестиваль.

Три года я переписывалась с Гидоном Кремером, внушая ему, чтобы он играл музыку Вайнберга, и мне удалось убедить Кремера. Я получаю огромную радость если нахожу композитора, который мне близок – как Вайнберг, Григорий Фрид, Гия Канчели, Валентин Сильвестров. Я как «танк» с огромной энергией проталкиваю этих композиторов на сцены европейских концертных залов, и мне это удаётся.

– Вы знакомы с кем-то из них?

– Лично я была знакома с Гией Канчели, ездила к нему домой в Антверпен. Я очень хорошо знаю Валентина Сильвестрова – это чудесный киевский композитор, который посвятил мне некоторые свои произведения. Позже я записала их на диск. С одной стороны, между музыкантом и композитором должна быть «химия». С другой стороны, считаю, что надо быть очень-очень осторожным. Очень часто получается так, что учишь Бетховена, Баха, Брамса и знаешь – это трудно, на это нужны время и силы. Похоже на пирог со многими слоями: сначала надо выучить, потом оно должно «отлежаться», потом надо сыграть в первый раз, потом ещё и ещё. А в современной музыке люди думают, что всё не так: выучил, побежал, сыграл – и побежал дальше. И если это происходит так, музыка становится просто плохой. И я видела такое, увы, очень-очень часто, в том числе и в случае Вайнберга. Я считаю, что мы ответственны за то, что представляем на сцене, за этих композиторов, за то, что они хотели сказать. Мы – послы композиторов и их музыки, и должны передать то, что они задумали.

– Как локдаун сказался на ваших планах?

– У меня были запланированы концерты в Эльбской филармонии, в Берлинской филармонии, в Staatsoper. Концерты не падают просто с неба. К ним готовятся. Исполнитель учит программу, предлагает её дирижёрам, концертным залам, фестивалям. Это долгая, иногда многолетняя работа. У меня были запланированы несколько концертов с оркестром. Например, я обожаю Шостаковича – это один из моих самых любимых композиторов. Я должна была играть два его концерта. Для концертов в Израиле, выучила специально концерт Франка и оба концерта Гершвина. Потом всё отменилось. Ну, что делать? Всё, что учится, остаётся. Значит, сыграю позже.

– Кого из своих музыкальных партнёров вы бы отметили как наиболее выдающихся?

– Я играла и играю с разными замечательными музыкальными партнёрами. Уже 11 лет я художественный руководитель фестиваля камерной музыки в Гамбурге. Этот фестиваль даёт мне возможность приглашать того, кого я хочу. У меня были феноменальные партнёры – например, скрипач Коля Блахер (Kolja Blacher), квартеты Vogler и Kronos, солисты Берлинской филармонии. Но отдельно я хочу отметить «духовиков». В России были и есть невероятные, феноменальные традиции пианистов и струнников. А традиций духовых инструментов раньше не было. Безусловно, были разные интересные и прекрасные музыканты. Но гигантов, которые вышли бы из СССР (как Григорий Соколов, Коган, Ойстрах), среди «духовиков» я не застала. В Германии же есть замечательная школа деревянных духовых.

Я много играла как солистка с «Виртуозами Москвы» – с Владимиром Спиваковым. А с маэстро Юрием Темиркановым – несколько раз с Дрезденской филармонией.

– Вы рассказывали, что вы – синестетик. Что это такое и как это проявляется у вас?

– Когда я играю на рояле, обычно знаю, что каждая нота имеет свой цвет. Это я чувствовала всегда, и долгое время думала, что так происходит со всеми. А лет пять назад мой коллега Матиас Байер принёс краски – и я начала рисовать. И есть результаты: сейчас у меня проходит уже вторая выставка. И например, мои картины висят, в Сан-Поль де-Ванс, где похоронен Марк Шагал и где жил Кандинский – галерея приобрела шесть моих работ. Возвращаясь к синестетике: я слышу ноты и их выражаю на бумаге или холсте.

– В каком городе мира вы чувствуете себя наиболее комфортно?

– Везде, где у меня есть работа, где я чувствую, что могу чего-то добиться, что-то дать. Я жила в Риме, Женеве, Мадриде и в США – во Флориде. Вообще в Италии или Испании жить с точки зрения красивых музеев чрезвычайно опасно – усидеть и работать дома трудно. Хочется нестись, посещать, смотреть. Ну о магазинах я даже не говорю. С профессиональной точки зрения я себя особо хорошо чувствовала в Дублине. Там не очень хорошая погода, хмуро, мокро, постоянно идёт дождь – и есть время просто сидеть и работать. Именно там я выучила огромное количество произведений, занималась со своими детьми, готовилась к концертам. А мой любимый город на Западе – наверное, всё-таки Берлин. Впервые после самого феноменального города на свете, Петербурга, я чувствую себя дома.




Беседу вёл Константэн Крысаков

№ 3, 2021. Дата публикации: 22.01.2021
 
 
фестиваля композиторов фортепиано мама музыкантом музыки концертов музыкой занимается пианистка вайнберга музыке елизавета музыка филармонии вайнберг гамбурге камерной играть роялем
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение