наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
Там и тут


Дом, милый дом

Лично у меня есть один знакомый, ну, может, пара, которые где родились, там до сих пор и живут. Им крупно повезло – ничего не изменилось в их кварталах, через двор не проложили очередное 115-е транспортное кольцо, дом не стёрли с лица земли, а старожилам не предложили убираться с бульваров куда-нибудь за горизонт новостроек. Но чаще мы оставляем свои дома сами, по доброй воле и с воодушевляющими юношескими оптимизмом и энтузиазмом. Наступает момент, когда ты начинаешь маяться в родительском гнезде, отчаянно хочется перемен и кажется, что всё самое интересное впереди. Пройдут годы, прежде чем потянет обратно, и ностальгия и сантименты приведут к родному порогу.
 


Война 1995 года в Абхазии разделила моё детство на «до» и «после», сейчас остались только воспоминания, но уже нет больше тех родных домов, где под одной крышей жили старики и младенцы, где балконы были увиты виноградом, а во дворе блохастый пёс Кукуш сквозь сон присматривал за надутым индюком и квохчущими несушками. Нет и той винтовой лестницы с чёрного хода, где дядя Гриша с собутыльниками прятались от его жены, тёти Нины, распивали вино, закусывали почему-то редиской и тихо распевали свои песни. Естественно, рано или поздно карающая рука с веником настигала пропойц, начиналась сцена расправы, в которой все знали свои роли: тётя Нина с проклятьями выметала сор из избы, «сор» беззлобно огрызался и улепетывал, теряя в отступлении редиску и стараясь не терять достоинства.

В Москве мне ещё в студенческие годы досталась квартира по наследству, но я в ней почти не жила, рано выскочила замуж, и началась эпопея миграций. Если прочертить кривую моих перемещений, получится подгулявшая звезда Давида. Одним из самых «харизматичных» жилищ была шестикомнатная квартира у Парка культуры. Окна выходили во двор, и в перспективе были видны неизвестно откуда взявшиеся кипарисы, со стороны подъезда шумело Садовое кольцо, а по анфиладе старых комнат можно было прыгать, бегать, ездить и катать тазы. Всегда казалось, что комнат то на одну больше, то на пару меньше, а когда мы с первым мужем, дураки, однажды играли в прятки, он через час завопил, что разведётся, если я немедленно не вылезу из своего укрытия. Я и сама была не рада, что так удачно втиснулась в шкаф в секцию для зонтов, но без посторонней помощи выбраться не могла, и меня вытаскивали оттуда примерно столько же, сколько искали. В квартире точно жили не только люди. Паркет скрипел, двери хлопали, одни вещи пропадали, другие, неизвестно чьи, появлялись и потом тоже исчезали, в каре двора периодически забрасывали трупы сбитых на дороге алкашей, и мы кормили ментов и следаков конфетами и печеньем.

Потом опять была серия попыток осесть то здесь, то там, была квартира на другом конце Садового, где у меня появилась первая собака, чернохвостый лабрадор, который сначала чуть не сдох, а потом прожил большую и долгую жизнь, но уже без меня, а я сместилась в сторону Котельников. И вот там, в дореволюционной хате, доставшейся мне от пары глухих стариков, я единственный раз пожила на приколе с десяток лет. Вместо дверного звонка там загоралась лампочка над входом, в ванной газовая колонка чихала сажей, а надо мной жила примадонна подъезда, которая в трезвом виде была похожа на библиотекаршу с пергидролем, а в пьяном – ходила в шубе на голое тело по лестницам и пела фальцетом арию Керубино. Прошли годы, пока то жильё не превратилось из помойки в конфетку, и как только это произошло, я опять уехала оттуда почти навсегда.

В Берлине я однажды оказалась в квартире размером с чемодан. Жить там можно было или стоя, или свернувшись баранкой. Кухня была немногим больше холодильника, в коридоре двоим было не разойтись и приходилось соблюдать режим реверсивного движения, а из постели можно было ногой закрывать форточку. Жила я там недолго, но с такими навыками я потом и в грузовом лифте не растерялась бы. А ещё там был вид – на автобан, который в перспективе пересекала ветка S-bahn, а ещё дальше за ней взлетали и садились самолёты в Тегеле. Смотреть на всё это можно было бесконечно, особенно по вечерам, когда транспортные развязки превращались в «серебряные реки», о которых пели U2, и только звёзды равнодушно мерцали над беспокойным миром, придуманным человеком.

Было ещё одно незабываемое жильё – совершенно пустая квартира в старом довоенном берлинском доме с потолками, которые лёжа было и не разглядеть, а когда под недосягаемой лепниной однажды перегорела лампочка, я всерьёз прикидывала, не вызвать ли пожарных, потому что моя стремянка заканчивалась где-то на полпути к плафонам. Из мебели там был только матрас на паркете, из предметов – шикарная сковорода и пара зубных щёток. Счастливое было время – вино охлаждалось за окном, по утрам в колодце двора курлыкали горлицы, скрипел вальс на виниловых пластинках соседа и не хватало только пения петухов, чтобы окончательно затеряться в пространстве и времени.

Потом ещё много чего было – и респектабельные дома, и богемные берлоги с синими стенами и золотыми батареями, ремонты, сборы, отъезды, переезды, иногда на время, иногда, казалось, навсегда, и только относительно недавно пришло понимание того, что вообще-то неважно, какой высоты у вас потолок над головой и каким кафелем обложены стены, хорошо только там, где, да, вот это: «любят и ждут». Даже если ждут под лампочкой Ильича на кухне, застланной газетами. Что прекрасный интерьер может быть пуст и мёртв, а съёмный угол неожиданно уютен и мил. И что нет лучше места на земле, чем родительское гнездо. Но это и так было понятно с самого начала.




Этери Чаландзия

№ 18, 2020. Дата публикации: 01.05.2020
 
 
родному комнат потянет вино подъезда приведут перспективе сантименты дома жила ностальгия двор квартире порогу пара кольцо навсегда обратно рано квартира
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение