наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
жизнь сквозь стекол


Кому стыдно?

 


Когда долго живёшь, появляется впечатление, что ты уже всё видел, всё знаешь, всё испытал. Ан нет. Если подумать, получается, что есть вещи, с которыми ты знаком только понаслышке, ну, или видел лишь издали. Вот мне, к примеру, никогда не приходилось сталкиваться вплотную с алкоголизмом – так только, по касательной. И то мне хватило, чтобы понять, какой это ужас. Домашнее насилие – почти то же самое. Оно и слава богу, конечно. Рассказывала уже, как отец однажды вознамерился меня выпороть. Не выпорол, в общем-то. Но ощущение осталось жуткое. Не дай бог просто. А мужьям и в голову не приходило применить силу. И правильно. Потому что проделать это со мной можно было бы только один-единственный раз – и ровно через три минуты этот человек перестал бы быть моим мужем. Так что для меня какая-то загадка – как женщина может такое терпеть, смиряться и допускать снова и снова. А ведь это важно. Это феномен, увы, не новый, и не сказать чтобы совсем уж редко встречающийся. Хочется понять.

Тут прочитала новый детектив Михалковой. Это очень хороший автор, мне её «посоветовал» Борис Акунин, когда на вопрос, какие авторы детективов ему нравятся, назвал сразу её фамилию. Не пожалела и давно читаю, спасибо Акунину. Книга называется «Нет кузнечика в траве». Отличный сюжет, классно закрученный. Но дело не в этом. Речь с самого начала и до конца идёт именно о домашнем насилии. О тех несчастных женщинах и детях, которые всю жизнь живут в боли и страхе – или в ожидании боли и страха. Что может быть ужаснее? Я там получила ответ на непонятный для меня вопрос – что ими, жертвами, руководит, когда они раз за разом прощают, терпят, спускают с рук этот ужас. Михалкова предлагает такую версию: они боятся, что им не поверят. Пожалуй. Наверное. Я ещё порасспрашивала. Вот что получилось.

Моя подруга, которая росла в любви и уважении, оказывается, переживала многолетнее насилие со стороны няни. Няня жила в доме, была несомненным членом семьи и ребёнка, разумеется, очень любила. Там просто сказалась среда, из которой она вышла. Потому при любом конфликте она лупила девочку всем, что под руку подвернётся. Тапка попалась – тапкой. Ремень – ремнём. Как я поняла, больно подруге обычно не было – да и обидно тоже не слишком, это носило, скорее, характер игры: ну-ка, побегай за мной, а я буду уворачиваться. Не чистый опыт, конечно. Тем более, что когда я спросила, отчего она не жаловалась родителям, ответ был: мне жалко её было; она побьёт меня, а потом сама плачет. Ну ладно, это действительно, наверное, нетипично.

Но вот ещё одна история, рассказанная ей же, заставила меня похолодеть. Хотя обошлось без крови и даже без синяков. Помните, в детском саду был такой «тихий час»: всем по койкам – и спать. А если не спится, то лежать тише мыши, с закрытыми глазами, и не дай бог болтать с соседом или тем паче читать – это вообще было преступление страшное, я на себе испытала. А представьте – ребёнку лежать смирно и молча два часа или сколько там – это же пытка. И вот подруга не улежала и была поймана на месте преступления. Что же делает умная воспитательница? Раздевает девочку догола и ставит на подоконник, на всеобщее обозрение. Не больно, но страшно, стыдно и невероятно унизительно. Позорный столб. Как по мне, так это самый что ни на есть абьюз. В словаре: «Абьюз – насилие в любом виде с целью подчинения и подавления воли человека». То есть, чтобы подвергнуть насилию, необязательно бить смертным боем. Можно просто запугать, унизить и превратить в жертву. И я снова спросила: а почему же ты родителям не пожаловалась? Ведь они эту воспитательницу наверняка по кочкам бы разнесли? – Да, разнесли бы, конечно, но, во-первых, пришлось бы признаться, что нарушала режим, а во-вторых – стыдно было. – Вот. Стыдно.

В давние времена я работала вместе с одной дамой. Мы с ней частенько вместе кофе пили. Красивая, стильная, но у неё была одна странность: она летом и зимой ходила в платьях и кофтах только с длинными рукавами. До запястья. И вся одежда была с закрытым воротом. Я, честно говоря, как-то не придавала этому значения, пока мы с ней не оказались рядом во время диспансеризации. А там было так: пара женщин раздевается, одна из них заходит в комнату с рентгеновским аппаратом, и ещё пара-тройка одевается – ну, раздеваться-одеваться же дольше, чем рентген делать. И вот с этой женщиной мы в предбаннике оказались вдвоём. Она помедлила – и сняла свитер. И оказалось, что всё её тело покрыто кровоподтёками – старыми, жёлтыми, и совсем свежими, багровыми. Я внутренне ахнула и отвела глаза. А она посмотрела на меня в упор. И я почувствовала, что краснею. Больше она со мной кофе никогда не пила и отчётливо меня избегала.

Почему, ну почему стыдно бывает не насильнику, а жертве? Или даже стороннему человеку? Жертве, что ли, стыдно, что она не смогла дать отпор, постоять за себя? Или что сделала когда-то такой выбор? Или всем, и жертве, и свидетелям, стыдно за то, до чего может дойти человек? Ведь в случае с этой коллегой я могла её расспросить, узнать, не нужна ли ей помощь – ну, хоть попробовать. Нет, промолчала. До сих пор совестно. Молчать – не надо. Жертве – говорить правду, просить о помощи, третьим лицам – бить во все колокола, что-то делать. Не молчать! А то потом, если, не приведи бог, кончится совсем уж трагично, нам намного стыднее будет. А детей воспитывать так, чтобы накрепко поняли: насилие в любой форме – недопустимо и должно быть немедленно пресечено. И, естественно, детей и пальцем трогать не сметь. Это вообще жесточайшее табу, как и любое насилие.




Ирина Стекол

№ 11, 2018. Дата публикации: 16.03.2018
 
 
пара лежать жертве новый бить разнесли детей кофе ответ молчать спросила боли подруга больно девочку стыдно родителям бог насилие дай
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение