наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
жизнь сквозь стекол


Сегодняшняя вечность

Бывают внезапные встречи, а бывают такие, когда сперва посылается ряд предупредительных сигналов, смысл которых становится понятным только позже. Так было у меня с Борисом Хазановым, Геннадием Моисеевичем Файбусовичем.
 


Дело происходило в конце 80-х, в перестроечной Москве, когда информация обрушивалась на нас сплошным мощным потоком, и мы едва успевали всё посмотреть, прочесть, обсудить. Но даже среди этого потока я была поражена публикацией в «Искусстве кино». Когда номер журнала попал ко мне в руки, он открылся ровно на этом месте – просто все, кто читал журнал, первым делом её и открывали.

Первое, что бросилось в глаза, был совершенно прозрачный, какой-то прямо хрустальный язык. Никаких шокирующих языковых новшеств, абсолютная классика, но каждая фраза несла в себе так много смыслов, что, дочитав эссе до конца, я немедленно вернулась к его началу. К слову сказать, это вошло у меня в привычку: дочитав что-то вновь опубликованное у Хазанова, я сразу начинаю перечитывать текст заново и всегда, просто всегда, при повторном чтении нахожу много такого, чего не поняла или не заметила при первом. То есть читать приходится так, как читают научные тексты – и вместе с тем, это литература в самом высоком смысле этого слова: душа волнуется. В тот день и долго потом у меня было ощущение огромного открытия. И я поняла, что уж это-то я не забуду никогда. Поэтому, когда речь зашла об эмиграции и о том, что можно вроде поехать в Мюнхен, а можно и в другое место, я вскричала: «В Мюнхен, только в Мюнхен! Там же Хазанов!».

И уже нисколько не удивилась, когда, приехав в Мюнхен, обнаружила, что у нас с Хазановым оказалось аж трое общих друзей, так что свести с ним знакомство не составило труда. Но я и тогда понимала, и сейчас тем более ясно понимаю, что эта возможность была – выигрыш миллиона по трамвайному билету. Каков Хазанов «в жизни»? Невероятно прост. Ненавязчиво изысканные манеры. Необыкновенная деликатность и такт. Безупречный строй речи. В ней, в этой речи бесчисленное множество аллюзий и отсылов – только успевай считывать. Поразительная сердечность и чуткость. И никогда не забуду давнюю фразу, когда мы были как-то у него в гостях и после ужина вернулись в гостиную: «Ну, а теперь давайте поговорим о том единственном, о чём имеет смысл говорить – о литературе». Четверть века прошло, а я её помню. Так искренно это было сказано.

Геннадий Моисеевич Файбусович родился в Ленинграде в 1928 году. Когда ему было два года, семья переехала в Москву. Только теперь его, пожалуй, нельзя назвать настоящим москвичом, потому что той, его Москвы уже и нет. Однако с этой ушедшей Москвой связаны многие страницы его книг. Мальчик очень рано начал читать и читал без продыху, правда, с большим разбором: советскую литературу, ни тогда, ни потом он категорически не читал. В начале июля 1941 года семья была эвакуирована в русско-татарское село Красный Бор на Каме. О нём у Геннадия Моисеевича сохранились тёплые воспоминания: библиотека. И снова – чтение без остановки, переписка со старшим родственником, в основном, о книгах, и уже самостоятельные писания. Он даже журнал издавал. В общем, обычный вундеркинд, с той разницей, что вундеркинды зачастую останавливаются в развитии после наступления созревания, а Геня Файбусович – не остановился.

В 1945 году он поступает на классическое отделение филфака МГУ. Это был безошибочный выбор. И мне безумно жалко, что волею судеб он не смог закончить его и преподавать – неслыханными счастливцами были бы его студенты. А воля судеб выразилась в том, что в 1949 году студент пятого курса Файбусович был арестован и отправлен в лагерь. Обычная история: в студенческую компанию был внедрён провокатор, который благополучно заложил всех «друзей». Его имя известно, но я не хочу марать им эти страницы. Иуда ему имя.

Лагерь, Унжлаг. Оценка этого феномена Борисом Хазановым находится, по его словам, где-то между Шаламовским «Лагерь человека безнадёжно уничтожает» и Солженицынским «Лагерь закаляет». Впрочем, он и там читал – «Фауста» по-немецки, к примеру, – и находил близких по духу людей, что нисколько не удивляет, потому что человек он очень нужный, всегда, везде и всем. В 1955 году был освобождён по УДО (условно-досрочно), с лишением права проживать в крупных городах. Калинин (Тверь) не был крупным городом, туда, поступив в медицинский институт, и перебрался Геня Файбусович.

Медицинский был выбран из сугубо прагматических соображений: когда в следующий раз посадят – что посадят, он и не сомневался – можно будет стать фельдшером, а это совсем не то же самое, что лес валить. В институте познакомился с будущей женой – Лорой. Она была фантастическая, Царствие ей Небесное. После защиты диплома поехали в Есиновичи Вышневолоцкого района, врачами. После реабилитации перебрались в Москву. И теперь можно было позавидовать пациентам Геннадия Моисеевича. Но всё равно он писал – после работы. Потом – переводчик, редактор отдела прозы журнала «Химия и жизнь» – ну, там длинный послужной список.

И наконец – вполне закономерно – в 1982 году итог, жёсткая альтернатива: или эмиграция, или опять лагерь. Хазанов выбрал первое и «никогда, ни минуты не жалел». Он органически вписан в Германию, в Мюнхен, в немецкий социум, в культуру, в литературу. Он здесь на месте. На нём необыкновенно органично выглядит баварская шляпа. Здесь ему исполнилось девяносто лет. Здесь его чествовали, на Seidlvilla. И за те двадцать шесть лет, что я его знаю, он нисколько не изменился, пусть так будет и дальше – долго-долго.




Ирина Стекол

№ 5, 2018. Дата публикации: 02.02.2018
 
 
хазанов мюнхен имя геннадия дочитав файбусович читать моисеевича борисом поняла долго посадят нисколько хазановым лагерь первое журнал читал медицинский смысл
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение