наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
только у нас


100 лет террора и заблуждений

В преддверии 100-летнего юбилея Октябрьской революции наш корреспондент поговорил об историческом значении этого события с профессором Лондонского университета, одним из ведущих исследователей большевистской революции Орландо Файджесом (Orlando Figes). И узнали, что по мысли профессора, эта революция ещё не стала историей – причём не только в РФ, но и на Западе.
 


– Каково всемирно-историческое значение Великой октябрьской социалистической революции?

– Это было главное событие ХХ века, до сих пор мы живём в её тени. Холодная война – противостояние капитализма и социализма – началась в 1917-м, а не после 1945-го. Взлёт фашизма в Италии и национал-социализма в Германии были своего рода контрреволюцией большевизму – это открыто признавали обе стороны. Да и Вторая мировая война была последствием октября 1917-го, пусть и не прямым. Но это было буйство сил, выпущенных наружу в Петрограде той осенью. И, конечно, треть человечества жила, погибала и страдала под советским и иными социалистическими строями в Азии, Европе и Латинской Америке. Только сейчас, с отдалением через столетие, мы по-настоящему осознаём колоссальное значение этого события, которое аукается и сейчас.

– Большевизм и нацизм: эти явления часто сравнивают. Приверженцы тоталитарной теории, говорят, что различий принципиальных нет.

– Не думаю, что эти сравнения дают многое, хотя далеко не только «тоталитаристы» видят аналогии. Вспомним Василия Гроссмана, его роман «Жизнь и судьба» – в сороковые годы даже иногда непросто было различить проявления этих двух режимов. Полагаю, что коммунизм должен быть оценён в контексте его истоков, по своим проявлениям и по его делам.

Существует фундаментальная разница между этими явлениями. Большевизм укоренён в европейской революционной традиции XVIII−XIX веков, якобинстве, в радикализме Великой французской революции, в идеях Просвещения о совершенном общественном устройстве. Фашизм и, в частности, нацизм были крайне националистическими, открыто отвергали и проклинали Просвещение, поскольку их взгляд на человечество был расово-иерархическим. Он предполагал разрушение отдельных этнических групп, геноцид.

– Иные исследователи подчёркивают близость коммунистов исламскому фундаментализму.

– То, что было очень важно для ленинской революции в 1917-м, стало образчиком для различных бунтовщиков по всему Третьему миру. То, что революция может быть сделана «извне» или «снаружи» – с помощью сильной, но небольшой вооружённой группы – этот урок Октября усвоили многие. И то, что «диктатура пролетариата», как её называл Ленин, может сохраниться с помощью уничтожения врагов, развязывания и раскручивания Гражданской войны, натравливания одних слоёв общества на другие для укрепления власти меньшинства, чтобы подчинить большинство – это всё то, что мы видим в практике революционеров, не только тех, кто хочет учинить именно социалистическую революцию. Террористическая революция – да, можно сказать, что Исламское государство показывает нам определённые параллели с большевизмом.

Я не хочу обвинять Ленина в том, что он взрастил исламизм – это не так, но революционные стратегии большевиков и адептов ИГ похожи. Гражданская война, поляризация общества, раздувание военных сил с целью сокрушить врага – это то, что мы наблюдаем в северных Сирии и Ираке.

– Какой период в истории коммунизма был наиболее опасен для человечества?

– Пожалуй, 1930-е, апогеем которых была ежовщина. Это было ужасно, это влияло, в первую очередь, на советских людей, но это обладало и международными последствиями. Сталинская государственная модель была за это ответственна, и позже это было экспортировано в Восточную Европу и ряд азиатских стран – в 1940-е.

Хотя многие видят историю 1920−30-х годов как серию волн террора, не связанных между собой, я не согласен с таким подходом, и полагаю, что всё это было проявлениями одного феномена – сталинизма. Раскулачивание, депортация, коллективизация, искусственный голод, насильственная индустриализация, репрессии против национальных меньшинств, Большой террор – всё это стало частью одной политики – сталинской революции. Как следствие – создание общественного и политического ландшафта, находящегося в руках параноидального лидера. Ради безопасности – так, как он её понимал – Сталин уничтожал целые части общества.

– Какие наиболее солидные исторические работы на Западе последних лет проводят переоценку не террора, а внешней политики коммунистических государств?

– К сожалению, в отличие от документов по террору, многие московские архивные материалы, касающиеся внешней политики Советского Союза, остаются закрытыми для исследователей. Тем не менее следует упомянуть работу Джонатана Хаслама (Jonathan Haslam) «Холодная война России: от Октябрьской революции до падения Берлинской стены», изданную шесть лет назад на английском языке. Эта книга основана на результатах гигантского архивного поиска, проведённого на нескольких континентах!

Только что я был в Латинской Америке, в Чили, и даже там специалисты исследуют влияние Коминтерна на политику Чили, но, повторю, нам нужно открытие соответствующих российских хранилищ документов.

– Когда на Западе наблюдался период наибольшей романтизации коммунизма интеллектуалами, восхищения этим явлением?

– Пик этой идеализации пришёлся на 1930-е, когда на Западе наблюдалась Великая депрессия и её последствия, многие американцы и европейцы смотрели на СССР в это время как на историю успеха и не хотели обращать внимания на тёмные стороны, на которые должны были бы посмотреть повнимательнее. Левая интеллигенция видела в СССР меньшее зло, чем капитализм. Некоторых возили по «потёмкинским деревням» в умирающей от голода Украине, и они не замечали голода и избегали смотреть глубже.

Но в более общем смысле романтизм в отношении советского эксперимента жил долго и умирал тяжело. Журналист Джон Рид (John Reed) со своей историей остаётся влиятельным в западном восприятии русской революции. На основании его книги был снят фильм «Красные», который прошёл по ведущему американскому телеканалу и получил три «Оскара». Радио Би-Би-Си транслировало программу о русской революции – по этой же книге: «Десять дней, которые потрясли мир».

И это остаётся!

Это удивительно, как много левых интеллектуалов в Британии следуют этой традиции в XXI веке. Скажем, совсем свежая книга Тарика Али (Tariq Ali) о Ленине в 1917-м – из той же оперы.

Я думаю, не все по-настоящему хотят понять, что же на самом деле произошло в 1917-м, что большевики тогда уже заложили основу государственной практики, которая стала обыденной при Сталине. Многие до сих пор думают об Октябре как о рывке к возможностям, освободительном движении. Им можно говорить: «Случилось то, произошло это, столько-то людей были убиты, замучены, разорены в результате большевистского правления…». Но они отвечают: «Да… Но Октябрь! Всё могло развиться и по-другому». Не в реальный социализм с его убожеством.

– Что больше всего завораживало их в советской практике?

– Во-первых, обещание идеала, в который они верили. И сложно отказаться от обещанного, даже столкнувшись с реальностью и тяжёлым опытом, который сталкивается с идеалом. К слову, это притягивало и советских интеллектуалов.

Во-вторых, привлекало действие советской власти, насколько она была активной, всё время что-то предпринимала, бунтовала против старой системы и ветхого миропорядка. Так многие западные интеллектуалы идентифицировали себя с большевиками, поскольку видели, как те отвергали систему, в которой они жили.

То есть третье, что тянуло к советской системе – недовольство Западом.

Вернёмся в 1960−70-е – взлёт так называемой ревизионистской исторической школы в США – она была связана с широким левым народным движением конца 1960-х, и пыталась объяснить большевистскую революцию как точно такое же движение полувековой давности.

Это явление, наверное, было больше связано с университетской политикой в Америке, нежели с советской практикой. Историки-ревизионисты «пинали» университетскую систему в США, устраивали мятеж против влияния старого поколения историков – таких, как Ричард Пайпс (Richard Edgar Pipes) или Адам Улам (Adam Ulam) – так называемых «историков Холодной войны». Ревизионисты бунтовали не столько за СССР, сколько бились со своей собственной системой.

– Есть ли разница в отношении интеллектуальных кругов к коммунизму в Америке и Европе?

– Значительная. В Европе – большое разнообразие политического спектра: консерватизм, либерализм, социализм – причём последний в нескольких вариантах, включая вполне умеренный – социал-демократы в Германии, лейбористы в Британии.

В Америке же быть социалистом – это находиться за пределами политического спектра, на стороне. Там власть более поляризована.

Поскольку в Европе длительное время коммунисты даже заседали в парламентах – особенно стоит вспомнить еврокоммунизм – то отношение к нему не такое острое, присутствует значительное понимание, в том числе потому что его практика была не далеко в географическом смысле. Европейские интеллектуалы ближе миру, в котором пребывали русские марксисты в ХХ веке. Политические взгляды респектабельных европейских левых ближе воззрениям большевиков, которые взяли власть в 1917-м, чем взгляды американских властей.

Близость также даёт и ещё одно качество – в Британии среди исследователей господствует здоровый эмпирический подход к изучению большевизма, в том числе революции. Такой трезвый взгляд защищает от моды на восхищение коммунизмом, что, как я уже отмечал, наблюдалось в американской университетской среде в 1970-х годах. Тогда в США это было отчасти основано на идеях Мишеля Фуко (Michel Foucault).

– Россия сейчас не полностью отреклась от коммунистической идеологии, и юридически является правопреемником не РСФСР, а СССР. В какой степени внешнюю и внутреннюю политику путинских властей вообще можно больше сравнивать с советской практикой, а в какой – с имперской, а то и вообще царской России?

– Путинщина смахивает на большой клубок разных идеологий и идей. Я бы назвал её постмодернистской мешаниной из национализма, неосоветчины, русского империализма, даже идей Просвещения, неославянофильства и так далее. У него не столь идеологический посыл, сколько мысль сделать Россию великой и сильной в этом мире – так, как он это понимает.

Это не система, у которой твёрдая идеологическая позиция, если иметь в виду старые идеологии XIX и ХХ веков. Это рефлексирование на уровне лексики о русской истории и географии. Несколько недель назад я был в Москве и посетил там исторический музей, так мы прервали гида, который вещал, представляя Ивана Грозного основателем русской демократии, ведь он созвал Земский собор. Всё, что было в русской истории, получает своеобразное оправдание. Линия величия проводится от Ивана Грозного к Петру, потом царю Николаю, Ленину, Сталину и потом сразу к Путину – как вершине русской истории. Это салат.

– Каковы перспективы коммунизма – как режимов, так и движений – в XXI веке?

Сейчас Китай – социалистическое государство, управляемое компартией, как заявил её последний съезд, прошедший на днях. Однопартийная система, какой бы она ни была. Есть режимы в Северной Корее, на Кубе, во Вьетнаме и Лаосе.

Но коммунизм как мятежная сила, похоже, прекратил своё существование – в том смысле, в котором он опирался на европейскую революционную традицию XVIII−XIX веков. Да, коммунисты кое-где у власти, но идея пролетарского государства отошла в прошлое, почти ничего не осталось от того, что Маркс (Karl Marx) и Энгельс (Friedrich Engels) провозглашали 170 лет назад в своём «Манифесте», на его основе нет и не предвидится ни одного государства.
Беседовал Александр Гогун

№ 44, 2017. Дата публикации: 03.11.2017
 
 
Наша справка
Орландо Файджес – профессор Лондонского университета и один из ведущих исследователей большевистской революции. Его книга «Трагедия народа», посвящённая захвату коммунистами власти и последующей Гражданской войне и голоду, была издана впервые в 1996 году на английском, получила пять литературных премий, и опубликована в России. Его второй мировой бестселлер – «Шепчущие: Частная жизнь в сталинской России» – появился на свет уже при Путине (2007) и так и не увидел свет в Москве. Вместо того, чтобы исправить несколько погрешностей, которые были найдены в книге, издательство, купившее права на перевод и даже осуществившее его, отказалось от публикации всей работы, сорвав проект. Напомним, что из-за происков властей РФ русские читатели так и не увидели на прилавках долгожданного перевода другого мирового бестселлера – книги Тимоти Снайдера (Timothy David Snyder) «Кровавые земли. Европа между Гитлером и Сталиным» (2011). Снайдер вынужденно издал эту книгу на русском языке не в Москве, а в Киеве в 2015-м году.
 
 
коммунизма события октябрьской революции европе америке ссср британии исследователей русской веков веке xix революция власти общества советской истории западе война
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение