наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
жизнь сквозь стекол


«Падали листья. Я родилась»

 


Любимые поэты по-разному входили в мою жизнь. Пушкин был в ней с тех пор, как себя помню. Лермонтова я обрела в первых классах школы. Блока – как-то уже рассказывала – «открыла» лет в десять и долгое время пребывала в уверенности, что нашла забытого и никому не известного гениального поэта. Ахматову и Мандельштама мама хранила в перепечатке – пожелтевшие уже листочки с почти слепым шрифтом, бог ведает, который по счёту экземпляр – в сущности, самый настоящий самиздат, хотя я тогда такого слова, конечно, не знала. А вот о Цветаевой я до семнадцати лет и слыхом не слыхивала.

Когда впервые увидела однотомник из Большой серии Библиотеки поэта, получила книгу на две ночи и – пропала. Просто провалилась. Просто попала в другой мир – именно в тот, который мне был нужен, которого ждала. Это было ошеломление, ни с чем не сравнимое. Видимо, какая-то часть меня оказалась абсолютно созвучна цветаевским стихам, да так, что ощущение полного резонанса меня потрясло. Эти день и ночь я отчётливо помню. Утром я – нет, не проснулась, потому что не спала, – но встала совершенно другим человеком. Оказалось, что так думать и чувствовать, как мне смутно хотелось – можно. А все бродившие во мне туманные ощущения имеют право на существование. Сейчас не время анализировать – да и поздно уже – сделал ли этот новый мир меня хуже или лучше, пожалуй, что и хуже, потому что я, в отличие от Цветаевой, не гений, и вседозволенность чувств и импульсов моё новое «я» совершенно не украшала. Однако так было: я стала новым человеком, значительную часть внутреннего мира которого составляла поэзия, а затем и проза Марины Ивановны Цветаевой.

Я поспешно обчитала вокруг Цветаевой всё доступное, а было этого, доступного, совсем немного, и принялась терпеливо ждать двухтысячного года, когда должны были открыться архивы. В общем-то, теперь я вижу, что о биографии Марины Ивановны я, в рамках тогдашних возможностей, всё же получила довольно чёткое представление. Об основных фигурах её жизни – тоже. Но смотрела я на них, конечно, через призму её стихов, что заведомо предполагало изрядное искажение оптики – однако вот об этом я тогда не догадывалась.

И вот наступил двухтысячный год. И открылись архивы. И начались публикации. Я тогда уже десять лет жила в Мюнхене, но никаких сложностей с приобретением новых изданий не было: каталог – несколько дней ожидания, максимум неделя – и книга уже у меня. Дневники Марины Ивановны, записные книжки, дневники Мура… Я едва успевала прочесть одно, как уже подоспевало новое. И всё зашаталось. Конечно, как снег на голову, была история Ирины – несчастной младшей дочери Марины и Сергея Эфрона. Нет, я знала, разумеется, о её трагической судьбе, оплакивала её, но о роли матери в этой судьбе даже не догадывалась. Да и как можно было догадаться о том, что мать не любила младшую дочь, раздражалась на неё бесконечно и чуть ли её не истязала. А как же «Две руки, легко опущенные на младенческую голову…»? А как же материнский инстинкт? А просто жалость – как? Эти вопросы мучили меня потом годами, несмотря на то, что я лихорадочно подыскивала объяснения и оправдания случившемуся. И по сравнению с этим многие неприятные открытия поблекли. Даже то, что Марина Ивановна, оказывается, была изрядной антисемиткой – знала бы об этом её мать, юдофилка из юдофилок. Да ладно, бог с ним. В конце концов, эта болезнь, юдофобия, одолела наших великих почти поголовно, по пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто не. Ну а уж то, что продала чужую мебель… А вы голодали вместе с малыми детьми? Нет? Ну и не судите. Ладно. Тоже бог с ним. Неблагодарная? Тут штука в том, что Цветаева в полной мере осознавала масштаб своего гения, а дальше неправильный, неэтичный, но такой логичный вывод: мне все должны. Должны-то должны, но не конкретные люди, а – мироздание. А с людей живых спрашивать и требовать не стоило бы. Но кто ж – в беде! – может это разделить? Вот она и спрашивала, и требовала, по самому супергамбургскому счёту. И никто не дотягивался, даже самые преданные и самоотверженные.

Ну, и не надо забывать, что характер у неё был просто адов. Не всякий выдержит. Я по молодости была уверена, что я бы точно выдержала. Переписывала бы тексты, помогала деньгами, в конце концов, полы бы мыла – ведь она это ненавидела. Может, хоть немного скрасила бы её тяжкую жизнь. Кстати, руку на сердце положа, и сейчас, в конце жизни, я думаю – что выдержала бы. Плакала бы по ночам от обиды, а утром шла бы к ней полы помыть. Оно бы того стоило. Чтобы ей хоть чуточку легче было. Чтобы она лишнюю строчку смогла написать. Но эта моя ей преданность, длиною в жизнь, не снимала мучивших меня вопросов: как она могла вот это, как она смогла вот то…

Ровно до той поры, пока я не прочла «Боярыню Марину» Новодворской. Многим я обязана покойной Валерии Ильиничне, но это – главное. Она мне всё объяснила про Цветаеву: «Бедная маленькая Марина! Она ведь так и не выросла, она осталась ребёнком, храбрым, пылким, гениальным, наивным ребёнком». Вот! Какой спрос с ребёнка? Какая ответственность за детей у ребёнка? Какая вообще ответственность у ребёнка? Всё встаёт на свои места. Спасибо, дорогая Валерия Ильинична. И всегда я вас безгранично любила и ценила, а после этого – и ещё неизмеримо больше.

Родилась Марина Ивановна – 125 лет назад – для счастья, для безмятежной жизни, и чтобы только стихи – для страдания. А прошла страшный мучительный путь с жутким концом. Пусть ей простятся все её грехи, и пусть она обретёт покой, столь недостижимый для неё на Земле.
Ирина Стекол

№ 41, 2017. Дата публикации: 13.10.2017
 
 
человеком марина ивановна знала стоило ладно ребёнка руки жизни мир марины цветаевой ивановны хуже получила часть жизнь выдержала бог полы
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение