наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
там и тут


Две тюрьмы

Так получилось, что я дважды оказывалась в тюрьме. Первый раз – много лет назад в Бутырке, в Москве, в другой раз – относительно недавно в Тегеле, в Берлине. Что сказать, если вы любопытны, идите в журналисты, и тогда где угодно сможете побывать: на красной дорожке кинофестиваля, в центре управления космическими полётами или в местах не столь отдалённых. Это, кстати, не народная метафора, а официальный термин революционной России. Тогда, если сильно накосячил, отправляли в Сибирь, а если не сильно, то поближе. Теперь это уже фигура речи.
 


В Москве я пришла в узилище беседовать со смертником. Это было моё первое в жизни телеинтервью. Компанию мне составили оператор, звукорежиссёр и осветитель. Позже в глухих коридорах к нам присоединились начальник тюрьмы, его помощник, конвой, а потом и наш «герой».

Есть ли что-то особенное в том, что вы сидите в узкой камере, забитой техникой и циничными мужиками и беседуете с человеком, который зарубил всю семью топором, а теперь живёт в застенке, ожидая пули в затылок? (Это были 90-е, до отмены смертной казни оставалось несколько лет.) Как ни странно, нет. Вы и циничные мужики делаете своё дело, конвоиры помалкивают и наблюдают, заключённый, тихий и уже сломленный системой бритоголовый мужчина, спокойно и вежливо отвечает на ваши вопросы. Со стороны вообще можно подумать, что два человека беседуют не о тройном убийстве, а о погоде за окном.

Но всё было, как было: юная журналисточка, микрофон, осуждённый преступник и камера-одиночка со стальными засовами, опрятная, но убогая и запрятанная так глубоко в кишках тюремного корпуса, что, казалось, за этими грязно-зелёными стенами внешнего мира и нет.

Потом, когда мы вышли в тюремный двор, меня поразило, как на самом деле этот мир близок. Сразу за забором с колючей проволокой стоял жилой дом с балконами и мокрым бельём, развешанным на верёвках. Это соседство сбивало с толку. Внутри за тяжёлыми дверями и засовами человек с виду безразлично ожидал смерти, а здесь на ветру полоскались чьи-то подштанники.

Ещё более странным было выйти через проходную тюрьмы и опять оказаться на оживлённой улице, среди прохожих и троллейбусов. Я почему-то тогда запомнила пожилого мужчину, который нёс в руках два пучка вялой редиски и громко отчитывал какую-то Маню, «скотину, которая совсем совесть потеряла!». Что там у него было с Маней, не знаю, мне своих впечатлений хватило.

Год назад мне подтвердили интервью с комендантом берлинской тюрьмы Тегель. Туда я пришла в сопровождении приятеля и с диктофоном. В отличие от Бутырки, где без конвоя, в буквальном смысле слова, нельзя было отойти в туалет пописать, здесь не оставляло ощущение большого лагеря с великовозрастными пионерами-заключёнными. Вид, правда, у пионеров был неважнецкий. Пока мы с комендантом и компанией стояли в коридоре старого корпуса и мне рассказывали об истории заведения, мимо нас пару раз прошмыгнули такие отморозки, что я машинально проверила, на месте ли кошелёк в сумке (естественно, всё было оставлено на входе). Однако на них никто не обратил внимания, а комендант даже незаметно поприветствовал ручкой, не отвлекаясь от разговоров.

Я не первый год тусовалась в Германии и была готова к тому, что и в тюрьме нас встретят любезность, порядок и гуманизм, но всё равно у меня глаза на лоб лезли, когда оказывалось, что этот джентльмен в халате и тапочках, запросто беседующий с комендантом в коридоре, преступник. Сидел он, правда, не за убийство, а за грабёж, но со стороны казалось, что встретились коллеги или родственники.

Потом выяснилось, что без разрешения этого «родственника», я не могу снимать в его камере – так и хочется написать «номере». И только после того, как он выразил согласие, но только предупредил, чтобы я не снимала какие-то личные и дорогие его сердцу фотографии над столом, меня запустили внутрь. Там у чувака тихо работал включённый на спортивном канале телевизор, все полки были заставлены какими-то банками и печеньками, в большое (зарешёченное) окно проникал свет, и если бы не эти решётки, толчок в углу и дверь с замком снаружи, всё было бы похоже на комнату в пансионе или хостеле.

Потом, когда товарищ зашёл внутрь и дверь за ним закрыли на ключ размером с мою голову, так-то сразу стало понятно, что мы-то на свободе и сейчас пойдём гулять по территории, а он никуда не пойдёт, а останется под замком со своим футболом и печеньками.

Формально, две тюрьмы, в которых я побывала, сложно сравнивать, одна – следственный изолятор, а другая, собственно, тюрьма. В одной я была в середине лихих 90-х, в другой год назад. И, скажем так, культуры наших стран в плане отношения к личности и её свободам тоже сложно сопоставлять в двух словах и на пальцах. Все разговоры о гуманизме одной системы и бесчеловечности другой предсказуемы, но не бесспорны.

Конечно, лужайки берлинского острога и корпуса, больше похожие на приличные гостиницы, производят впечатление. И, конечно, важно, как работает система, как относятся к заключённым, как их содержат в камерах, по инструкции или там ад, когда все спят в три-четыре смены.

Да, и в тьме Бутырки, и в берлинском стильном и стерильном Тегеле (с поправкой на возможную судебную ошибку) сидят совсем не зайки, а настоящие преступники, и пару раз, перехватив тяжёлые взгляды в нашу сторону, я тихо радовалась, что я-то уйду, а они хоть на какое-то время здесь останутся.

Проблема в том, что даже оказавшись в «хорошей» тюрьме, ты понимаешь, что зло непобедимо, человек коварен, перевоспитание спорно, и общество без тюрем пока что утопия.

А так-то да, красиво, чисто, доброжелательно.
Этери Чаландзия

№ 40, 2017. Дата публикации: 06.10.2017
 
 
дверь народная тюрьме корпуса официальный тегеле москве накосячил термин метафора сибирь поближе тюрьмы отправляли сильно отдалённых пришла речи фигура комендантом
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение