наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
там и тут


Грипп и вирус

Не знаю, как у вас, а у меня весна всегда вызывает эйфорию. Мне каждый раз не верится, что с зимой покончено, что скоро май, конец всем шубам и впереди ждут тепло и свежая зелень.
 


Но вот тут такие умники, как я, и прокалываются.

Потому что сначала вы в воодушевлении бегаете в бикини по лживому мартовскому солнцепёку, а потом в вашей глотке вспыхивают три пожара, в носу открывается шлюз соплей, а градусник лопается, едва вы берёте его в руки.

Вы ещё что-то мямлите о том, что просто немного устали, выпиваете на ночь ядрёный коктейль из мёда, малины, лимона и парацетамола и просыпаетесь наутро королевой гриппа и императором лихорадки. Всё. На ближайшее время ваша судьба предрешена.

Мне давно кажется, что в компоте весенней слякоти, где-то между реагентами и сквозняками, формируются отряды вирусов, которые рыскают среди хилых горожан, пробуют на прочность их иммунитеты, отыскав подходящий, взламывают его всей шайкой и начинают рушить системы жизнеобеспечения.

Бронхит, тонзиллит, фарингит, ОРЗ, ОРВИ и что-то по мелочи – типичный репертуар потрёпанного организма.

Я знала трёх крутых Бэтменов, которые не болели даже в разгар эпидемии, когда можно было заразиться, позвонив не тому человеку по телефону. Прошлой весной слегли все трое. Причём так, как будто им насчитали пени за все предыдущие пропуски и врубили по максимуму, с неотложками и обмороками.

В прошлом году меня саму свалил грипп в Берлине. Что называется, ничто не предвещало. Я ходила замотанная в оренбургский платок, не снимала его, даже когда все поверили в весну и переоделись в майки. Встречалась только с проверенными людьми, незнакомцев перед встречей держала на трёхдневном карантине, опрыскивала квартиру хлоркой и везде носилась со своим стаканом и вилкой. В каком месте я прокололась – вопрос, но меня не спас ни оренбургский платок, ни пластиковый стакан.

Я чихнула в Тиргартене, потом в метро, потом пару раз в суши-баре, потом у меня заслезился правый глаз и зачесалось в левой ноздре. Домой я пришла в гриппозном обмороке, ориентируясь по звёздам. Пока я ехала в лифте, из моего носа натекло столько соплей, что под ногами образовалась густая лужа.

Дальнейшее было делом техники. Я сделала всё, что смогла, и с утра была в состоянии только мычать и слегка шевелить пальцами ног. Оренбургский платок, в котором я проспала всю ночь, прилип к лицу. Друзья зашли на меня посмотреть, поняли, что дело дрянь, приклеили платок обратно на мокрый лоб и вызвали доброго доктора Майера.

К тому моменту, когда шустрый старичок проник в помещение, мои зелёные зебры во весь опор прыгали через бруски гигантской пастилы, с потолка капал лиловый кисель и стоило дотронуться до страниц книги, как они оборачивались слоями торта Наполеон. В принципе, всё было хорошо, но температуру явно надо было сбивать.

Едва доктор Майер сел ко мне на кровать, как я распахнула оренбургский платок и показала ему самые выдающиеся свои части. Джентльмен насладился жалким зрелищем, попросил застегнуться и для начала показать зев. Я немного расстроилась, но язык показала. Язык светилу тоже не понравился, гланды так вообще, похоже, напугали, он занервничал, потыкал в мои ребра ледяным стетоскопом и выписал кучу антибиотиков. Я прохрипела, что эту дрянь пить не буду, он явно пожелал мне скорейшего выздоровления, а не то, что мне послышалось, собрал манатки и убежал.

Почти неделю я провела, дрессируя своих зебр и разглядывая испорченный киселём потолок. Я всё пыталась понять, как моя небольшая, в сущности, голова, способна производить такое промышленное количество соплей. Какая-то крохотная плавильная станция под гипоталамусом перерабатывала мозги сразу в слизь и с каждым часом я становилась всё беззаботнее и гнусавее. Через пару дней я напоминала миролюбивый овощ, мой нос прекратил своё существование, а использованных салфеток хватило бы на допечатки «Войны и мира».

Я сделала всё, что могла и, в принципе, явно была на пути к выздоровлению, но мне надо было лететь в Москву. Как бактериологическое оружие я зашла на борт самолёта. Мне казалось, стюардесса заразилась, едва посмотрев на меня на входе. Перелёт я помню смутно. Вскоре после взлёта мне опять померещились мои зебры, но я решила, что это пассажиры в полосатых пижамах бегают по проходу, и отключилась.

Москва встретила меня настороженно. Однако наши вирусы видели и не такое. Пару дней они присматривались к гастролирующей заразе, а потом с улюлюканьем рванули в атаку. В результате в моём костлявом теле сошлись две группировки и принялись сообща рвать в клочья изумлённый иммунитет. Я как будто и не лечилась вовсе: из носа опять хлестало, в ушах свиристело, температура металась по градуснику, не зная, на чём остановиться.

Теперь я могла общаться только с такими же несчастными, как я. Мы созванивались и хрипели в трубки, давая возможность нашим штаммам обменяться новостями об успехах в деле разрушения очередного жалкого организма.

Очень быстро многие из нас оказались в изоляции. Родные сочувствовали нам всей душой, но предпочитали держаться на расстоянии. Меня регулярно навещали, по домофону расспрашивали о жизненных показателях, рассказывали о весне и капели, потом забрасывали мешки с провиантом в открытую входную дверь и бежали прочь, спасая свои шкуры.

Я уже не верила, что когда-то жила жизнью обычного человека, и примирилась с идеей, что человечество и без меня справится, но – снег растаял и грипп отступил.

К сожалению, как рецидивист-Карлсон, он, кажется, обещал вернуться. Но это мы ещё посмотрим.
Этери Чаладндзия

№ 10, 2017. Дата публикации: 10.03.2017
 
 
зимой зелень соплей эйфорию платок свежая шубам принципе зебры организма показала конец весна носа ждут ночь язык оренбургский тепло верится
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение